Неточные совпадения
Но Ленский, не имев, конечно,
Охоты узы брака несть,
С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.
Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом
понравились; потом
Съезжались каждый день верхом
И скоро стали неразлучны.
Так люди (первый каюсь
я)
От делать нечего друзья.
Тогда — не правда ли? — в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не
нравилась… Что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас
я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться
я должна;
Что
я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?
— Впрочем, что до
меня, — сказал он, —
мне, признаюсь, более всех
нравится полицеймейстер. Какой-то этакой характер прямой, открытый; в лице видно что-то простосердечное.
Как вам это
нравится?
я спрашиваю.
«
Я ему подарю, — подумал он про себя, — карманные часы: они ведь хорошие, серебряные часы, а не то чтобы какие-нибудь томпаковые или бронзовые; немножко поиспорчены, да ведь он себе переправит; он человек еще молодой, так ему нужны карманные часы, чтобы
понравиться своей невесте!
— Да
я вовсе не имею претензии ей
нравиться:
я просто хочу познакомиться с приятным домом, и было бы очень смешно, если б
я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?
Я старался
понравиться княгине, шутил, заставлял ее несколько раз смеяться от души; княжне также не раз хотелось похохотать, но она удерживалась, чтоб не выйти из принятой роли: она находит, что томность к ней идет, — и, может быть, не ошибается.
«Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию не
понравится; там нечисто!» Не поняв точного значения последнего слова,
я велел ему идти вперед, и после долгого странствовия по грязным переулкам, где по сторонам
я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.
Я не намекал ни разу ни о пьяном господине, ни о прежнем моем поведении, ни о Грушницком. Впечатление, произведенное на нее неприятною сценою, мало-помалу рассеялось; личико ее расцвело; она шутила очень мило; ее разговор был остер, без притязания на остроту, жив и свободен; ее замечания иногда глубоки…
Я дал ей почувствовать очень запутанной фразой, что она
мне давно
нравится. Она наклонила головку и слегка покраснела.
— Помилуйте, — говорил
я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А
я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу.
Я знаю, что год тому назад она ему больно
нравилась — он
мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
Княжне начинает
нравиться мой разговор;
я рассказал ей некоторые из странных случаев моей жизни, и она начинает видеть во
мне человека необыкновенного.
— Да
я, кажется, все сказал… Да! вот еще: княжна, кажется, любит рассуждать о чувствах, страстях и прочее… она была одну зиму в Петербурге, и он ей не
понравился, особенно общество: ее, верно, холодно приняли.
— Послушай, — говорила
мне Вера, —
я не хочу, чтоб ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно
понравиться княгине; тебе это легко: ты можешь все, что захочешь. Мы здесь только будем видеться…
— Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, — уж не помню, где
я его прежде, до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и этот тоже хороший человек! — кивнул он на Разумихина, —
нравится он тебе, Дуня? — спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
— Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и так как
я не принадлежу к вашим подлым льстецам, как господин Лебезятников, который смеется теперь за дверью (за дверью действительно раздался смех и крик: «сцепились!»), то и буду всегда называть вас Амалией Людвиговной, хотя решительно не могу понять, почему вам это название не
нравится.
В случаях наших ссор
я, большею частию, молчал и не раздражался, и это джентельменничанье всегда почти достигало цели; оно на нее влияло и ей даже
нравилось; бывали случаи, что она
мною даже гордилась.
Это была девушка… впрочем, она
мне даже
нравилась… хотя
я и не был влюблен… одним словом, молодость, то есть
я хочу сказать, что хозяйка
мне делала тогда много кредиту и
я вел отчасти такую жизнь…
я очень был легкомыслен…
— То, что вы говорите,
мне очень
нравится, Дмитрий Прокофьич, — сказала она.
—
Я все слышал и все видел, — сказал он, особенно упирая на последнее слово. — Это благородно, то есть
я хотел сказать, гуманно! Вы желали избегнуть благодарности,
я видел! И хотя, признаюсь вам,
я не могу сочувствовать, по принципу, частной благотворительности, потому что она не только не искореняет зла радикально, но даже питает его еще более, тем не менее не могу не признаться, что смотрел на ваш поступок с удовольствием, — да, да,
мне это
нравится.
Разумеется, если б она
мне сама сказала: «
Я хочу тебя иметь», то
я бы почел себя в большой удаче, потому что девушка
мне очень
нравится; но теперь, теперь по крайней мере, уж конечно, никто и никогда не обращался с ней более вежливо и учтиво, чем
я, более с уважением к ее достоинству…
я жду и надеюсь — и только!
А Катерине Ивановне очень
понравились, она надела и в зеркало посмотрела на себя, и очень, очень ей
понравились: «подари
мне, говорит, их, Соня, пожалуйста».
— Целые дни, — ворчал Обломов, надевая халат, — не снимаешь сапог: ноги так и зудят! Не
нравится мне эта ваша петербургская жизнь! — продолжал он, ложась на диван.
— Да,
мне очень
нравится эта аллея;
я благодарна вам, что вы
мне ее указали: здесь никто почти не ходит…
— Тебе
понравились однажды мои слезы, теперь, может быть, ты захотел бы видеть
меня у ног своих и так, мало-помалу, сделать своей рабой, капризничать, читать мораль, потом плакать, пугаться, пугать
меня, а после спрашивать, что нам делать?
— Столь твердый ответ
мне очень
понравился, и
я, не медля нимало, вынув из кошелька...
Городничий. А
мне очень
нравится твое лицо. Друг, ты должен быть хороший человек. Ну что…
Городничий. Да постойте, дайте
мне!.. (К Осипу.)А что, друг, скажи, пожалуйста: на что больше барин твой обращает внимание, то есть что ему в дороге больше
нравится?
Анна Андреевна. Тебе все такое грубое
нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что твои знакомые будут не то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и все светские… Только
я, право, боюсь за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Я, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали таких тюфяков и перин? даже вспотел. Кажется, они вчера
мне подсунули чего-то за завтраком: в голове до сих пор стучит. Здесь, как
я вижу, можно с приятностию проводить время.
Я люблю радушие, и
мне, признаюсь, больше
нравится, если
мне угождают от чистого сердца, а не то чтобы из интереса. А дочка городничего очень недурна, да и матушка такая, что еще можно бы… Нет,
я не знаю, а
мне, право,
нравится такая жизнь.
Анна Андреевна. Но только какое тонкое обращение! сейчас можно увидеть столичную штучку. Приемы и все это такое… Ах, как хорошо!
Я страх люблю таких молодых людей!
я просто без памяти.
Я, однако ж, ему очень
понравилась:
я заметила — все на
меня поглядывал.
Городничий. Полно вам, право, трещотки какие! Здесь нужная вещь: дело идет о жизни человека… (К Осипу.)Ну что, друг, право,
мне ты очень
нравишься. В дороге не мешает, знаешь, чайку выпить лишний стаканчик, — оно теперь холодновато. Так вот тебе пара целковиков на чай.
Марья Антоновна. Фи, маменька, голубое!
Мне совсем не
нравится: и Ляпкина-Тяпкина ходит в голубом, и дочь Земляники тоже в голубом. Нет, лучше
я надену цветное.
Хлестаков. Покорно благодарю.
Я сам тоже —
я не люблю людей двуличных.
Мне очень
нравится ваша откровенность и радушие, и
я бы, признаюсь, больше бы ничего и не требовал, как только оказывай
мне преданность и уваженье, уваженье и преданность.
Хлестаков. Вы, как
я вижу, не охотник до сигарок. А
я признаюсь: это моя слабость. Вот еще насчет женского полу, никак не могу быть равнодушен. Как вы? Какие вам больше
нравятся — брюнетки или блондинки?
«Если бы
я был всегда такой, как теперь, — подумал
я, —
я бы еще мог
понравиться».
— А! вот что! — сказал папа. — Почем же он знает, что
я хочу наказывать этого охотника? Ты знаешь,
я вообще не большой охотник до этих господ, — продолжал он по-французски, — но этот особенно
мне не
нравится и должен быть…
Стараясь быть незамеченным,
я шмыгнул в дверь залы и почел нужным прохаживаться взад и вперед, притворившись, что нахожусь в задумчивости и совсем не знаю о том, что приехали гости. Когда гости вышли на половину залы,
я как будто опомнился, расшаркался и объявил им, что бабушка в гостиной. Г-жа Валахина, лицо которой
мне очень
понравилось, в особенности потому, что
я нашел в нем большое сходство с лицом ее дочери Сонечки, благосклонно кивнула
мне головой.
Стихотворение это, написанное красивым круглым почерком на тонком почтовом листе,
понравилось мне по трогательному чувству, которым оно проникнуто;
я тотчас же выучил его наизусть и решился взять за образец. Дело пошло гораздо легче. В день именин поздравление из двенадцати стихов было готово, и, сидя за столом в классной,
я переписывал его на веленевую бумагу.
Куст тоже
мне не
понравился;
я сделал из него дерево, из дерева — скирд, из скирда — облако и, наконец, так испачкал всю бумагу синей краской, что с досады разорвал ее и пошел дремать на вольтеровское кресло.
Кроме страстного влечения, которое он внушал
мне, присутствие его возбуждало во
мне в не менее сильной степени другое чувство — страх огорчить его, оскорбить чем-нибудь, не
понравиться ему: может быть, потому, что лицо его имело надменное выражение, или потому, что, презирая свою наружность,
я слишком много ценил в других преимущества красоты, или, что вернее всего, потому, что это есть непременный признак любви,
я чувствовал к нему столько же страху, сколько и любви.
Удовлетворив своему любопытству, папа передал ее протопопу, которому вещица эта, казалось, чрезвычайно
понравилась: он покачивал головой и с любопытством посматривал то на коробочку, то на мастера, который мог сделать такую прекрасную штуку. Володя поднес своего турка и тоже заслужил самые лестные похвалы со всех сторон. Настал и мой черед: бабушка с одобрительной улыбкой обратилась ко
мне.
Я не сообразил того, что бедняжка плакал, верно, не столько от физической боли, сколько от той мысли, что пять мальчиков, которые, может быть,
нравились ему, без всякой причины, все согласились ненавидеть и гнать его.
Проходя через бабушкин кабинет,
я взглянул на себя в зеркало: лицо было в поту, волосы растрепаны, вихры торчали больше чем когда-нибудь; но общее выражение лица было такое веселое, доброе и здоровое, что
я сам себе
понравился.
Мне очень не
понравилось, что все при первом взгляде на нас начинают плакать, тогда как прежде были совершенно спокойны.
Но когда
я опять взглянул на прекрасное личико моей дамы, в нем было, кроме того выражения веселости, здоровья и беззаботности, которое
понравилось мне в моем, столько изящной и нежной красоты, что
мне сделалось досадно на самого себя,
я понял, как глупо
мне надеяться обратить на себя внимание такого чудесного создания.
Я решительно не помню, каким образом вошла
мне в голову такая странная для ребенка мысль, но помню, что она
мне очень
нравилась и что на все вопросы об этом предмете
я отвечал, что непременно поднесу бабушке подарок, но никому не скажу, в чем он будет состоять.
Большой статный рост, странная, маленькими шажками, походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегда улыбающиеся глазки, большой орлиный нос, неправильные губы, которые как-то неловко, но приятно складывались, недостаток в произношении — пришепетывание, и большая во всю голову лысина: вот наружность моего отца, с тех пор как
я его запомню, — наружность, с которою он умел не только прослыть и быть человеком àbonnes fortunes, [удачливым (фр.).] но
нравиться всем без исключения — людям всех сословий и состояний, в особенности же тем, которым хотел
нравиться.
Его высокая фигура в черном фраке, бледное выразительное лицо и, как всегда, грациозные и уверенные движения, когда он крестился, кланялся, доставая рукою землю, брал свечу из рук священника или подходил ко гробу, были чрезвычайно эффектны; но, не знаю почему,
мне не
нравилось в нем именно то, что он мог казаться таким эффектным в эту минуту.
— Может быть; но ведь это такое удовольствие, какого
я в жизнь свою не испытывал. И дурного ведь ничего нет. Не правда ли? — отвечал Левин. — Что же делать, если им не
нравится. А впрочем,
я думаю, что ничего. А?
Поэтому Вронский при встрече с Голенищевым дал ему тот холодный и гордый отпор, который он умел давать людям и смысл которого был таков: «вам может
нравиться или не
нравиться мой образ жизни, но
мне это совершенно всё равно: вы должны уважать
меня, если хотите
меня знать».